Элитные виды спорта и вообще спорт как времяпре­провождение для верхушки общества стали постепенно исчезать после Первой мировой войны — в процессе постепенного становления массового общества и распро­странения профессионального спорта. Нацистская КДФ осознанно выдвинула лозунг «Ударим по предрассудкам — нет феодальным видам спорта». Благодаря активной фи­нансовой поддержке спортивного ведомства КДФ, пере­стали быть сугубо элитарными видами спорта теннис, гольф, горные лыжи и верховая езда. КДФ учредила мно­гочисленные спортивные секции, годовой взнос в кото­рые стоил в среднем около 30 рейхсмарок. Рабочие и служащие теперь могли промчаться с гор на лыжах, ощутить волшебное чувство полета, несясь вскачь на коне по лесу или с азартом гоняя теннисный мяч. В рамках программ КДФ за 1 час верховой езды или игры на тен­нисном корте нужно было заплатить одну рейхсмарку, недельный курс плавания под парусом стоил 30 рейхсма­рок, 8-дневный курс горных лыж, включая дорогу в Аль­пы, питание, гостиницу и инструктора, стоил 52 рейхс­марки959. Точных статистических данных нет, но с уверен­ностью можно сказать, что до начала Второй мировой войны в Германии были построены сотни новых спортив­ных площадок, спортивных залов, плавательных бассей­нов, тиров. Благодаря этому число спортивных секции и кружков значительно выросло, в них занимались миллионы желающих. Истоки этого организованного народно­го спортивного движения находятся в спортивном энту­зиазме и воодушевлении, возникших, как уже говори­лось выше, в 20-е гг.

После удачной высадки союзников и захвата англо-американцами полуострова Котантен и Шербура настрое­ния немецкой общественности ухудшились, и перед пропа­гандой встала весьма сложная проблема предотвращения падения доверия к нацистскому руководству. Последнее, памятуя о пресловутом «ударе ножом в спину» (так наци­сты называли Ноябрьскую революцию 1918 г.), вообще считало эту проблему ключевой — Гитлер 26 июля 1944 г., обращаясь к руководству промышленности, сказал: «Я ни за что не допущу, чтобы дело дошло до 1918 г. — позор 11 ноября никогда не повторится, ибо Германия уязвима толь­ко изнутри,’а внешний враг вовек не сможет ее сломить»9 .
Что касается военной пропаганды, то ее влияние про­должало падать, хотя были и исключения: так, СД пере­давала, что большой популярностью у радиослушателей пользовались выступления генерал-майора Курта Дитгма-
pa, занимавшегося на радио комментированием военных событий939. Высокая репутация его точных и трезвых ком­ментариев доказывала, что немцев более интересовало реальное положение дел на фронтах, а не всевозможные пропагандистские лакировки.

При этом, разумеется, советская пропаганда не упускала возможности влиять на слушателей в нуж­ном направлении. Часто советское радио апеллировало даже к религиозным чувствам немецких слушателей, так­же давались всевозможные рекомендации и советы по организации подпольной работы929. Летом 1943 г. СД по­вторно передавала, что прослушивание иностранного ра­дио становится все более распространенным, а в полити­ческих спорах немцев все чаще возникал аргумент, что в Англии прослушивание иностранного радио официаль­но не запрещалось. Этот аргумент являлся весьма дей­ственным, и осужденные за прослушивание «вражеско­го» радио вызывали сочувствие и понимание930. По ин­формации СД, немцы часто обсуждали и содержание английских листовок — их авторов хвалили за тонкость работы, а немецкой военной пропаганде доставалось за грубую и примитивную работу. Геббельс почти всегда чут­ко откликался на эту критику, он призывал своих под­чиненных к систематической и четкой работе, указывал, что — как в свое время у Катона Старшего всякая речь завершалась указанием на необходимость разрушения Карфагена (ceterem censeo Carthaginem esse delendam) — так и они должны помнить о главной цели Германии — разру­шении большевизма931. Геббельс требовал от подчиненных четкого знания и использования в пропаганде различий между народами СССР, призывал покончить с рассказами о планировании на Востоке немецких поселений и немец­кой колонизации — это, на его взгляд, пропаганде вредило. В апреле 1943 г.

5 июля 1941 г. на конференции в Минпропе Геббельс потребовал от своих подчиненных изображать Советский Союз как страну обмана, эксплуатации и кровавого тер­рора. Особый упор он распорядился делать на изображе­нии жалких и бедных условий жизни советских людей, а также на демонстрации материалов, представляющих советских солдат как бандитов и убийц. После оккупа­ции Киева «Вохеншау» показывал толпы советских воен­нопленных с комментарием: «перед нами нецивилизован­ные и неграмотные обитатели степей внутренней Азии, которых готовили к тому, чтобы огнем и мечом опусто­шить Европу»895. Один из выпусков «Вохеншау» завер­шался «символической сценой»: «освобожденный от со­ветского ига» украинский рабочий молотом разбивал бюст Сталина. Символы советской власти — Сталин, рабочий как представитель народа, молот как часть государствен­ной советской символики — сделались инструментами нацистской пропаганды, при помощи которых советская система визуально сводилась ad absurdum. Еще режиссер ловко смонтировал кадры с аплодисментами якобы на­блюдавших за этой сценой простых людей: казалось, эти люди одобряют новый порядок, который несли немецкие оккупанты.

Так же реагировал Геббельс на скептическое отноше­ние немцев (об этом доносила СД в «Вестях из рейха») к вновь объявившимся союзникам — итальянцам, кото­рые в последней фазе войны с Францией выступили на стороне Германии и которых немецкая общественность — в общем, правильно — расценила как «захребетников». Как только до Геббельса дошли такие отклики, он мгно­венно распорядился представить дело так, что Италия не вступала в войну по стратегическим соображениям фю­рера, и если бы это потребовалось, Италия вступила бы в войну раньше. Геббельс, впрочем, прекрасно пони-мат, что вряд ли удастся сломать стереотип итальянцев как невоинственной нации; он знал, что немцы не забыли «предательство» итальянцев в 1915 г. и в последующем старался обратить общее скептическое отношение к со­юзникам в более приемлемое или нейтральное русло — это ему удавалось вплоть до выхода Италии из войны летом 1943 г.
Даже в момент триумфа после победы над Францией Геббельс не желал упускать контроля над общественным мнением, в котором, впрочем, в одном вопросе не было полного единогласия — одни считали, что с французами следует обойтись по-рыцарски, другие призывали ото­мстить за Версаль 1919 г. Геббельс таким образом инст­руктировал подчиненных: «Не нужно создавать впечатле­ния, что французы останутся безнаказанными, со всей определенностью нужно вновь и вновь повторять, что ни о каком перемирии не может быть и речи, сначала мы долж­ны получить контроль над армией, флотом, вооружениями и полную уверенность, что в ближайшие 300—400 лет Фран­ция будет миролюбивым государством. Нужно помнить предысторию Компьенского перемирия, когда мы с 3 ок­тября до 11 ноября ждали решения о перемирии, которое в действительности стало капитуляцией»879.

«12»