Восприятия новой войны на фронте и в немецком тылу очень отличались друг от друга. Солдаты на Восточном фронте часто оказывались пассивными свидетелями или активными участниками зверств оперативных групп по­лиции безопасности и СД. Иногда этим солдатам было просто не до рефлексии — они должны были выжить во что В немецкой общественности сообщение о нападении на СССР вызвало растерянность: 23 июня 1941 г. инфор­манты СД сообщали, что известие о начале войны с СССР вызвало большое удивление, чему способствовали еще и слухи о предстоящем визите Сталина в Германию; слухи, по всей видимости, были инспирированы для того, чтобы убедить немцев в отсутствии перспективы войны на два фронта.
Экономика

С точки зрения Гитлера, если бы японцы не напали на США, то для Германии дело обстояло бы еще хуже; а с японским нападением на Перл-Хар-бор для Германии открылось стратегическое окно, возникла пауза, которой можно было воспользоваться для того, чтобы успеть покончить с СССР до того, как закончится война Америки с Японией. В принципе, Гитлер был прав: силы антигитлеровской коалиции с вступлением в войну Японии распылились, но война на Тихом океане отнюдь не значила, что США перестали помогать своим союзникам в Европе, — американских ресурсов с лихвой хватало на всех. Поэтому, проиграв блицкриг, Германия оказалась втянута в «битву ресурсов»; Гитлер, по всей видимости, прекрасно понимал, что эту войну Германии не выиграть, но отступать было уже поздно. Объявление 11 декабря войны США дало возможность Рузвельту изобразить дело так, будто бы страны «оси» координируют свои действия (это совершенно не соответствовало действительности). В США произошла национальная консолидация, что, скорее, было следствием ошибок Гитлера, чем осознанных решений или пропаганды Рузвельта. Массированная пропаганда легенды «об ударе ножом в спину» (DolchstoBlegende) немецкому фронту Ноябрьской революцией (1918 г.) способствовала тому, что в Германии мало кто понимал решающее значение вступления США в заключительной стадии Первой мировой войны.

СД передавала, что немецкие пред­ставления о русских за последнее время менялись таким об­разом: во-первых, вопреки пропагандистским утвержде­ниям, русские в большинстве своем оказались религи­озными людьми; во-вторых, рабочие с Востока — это не грубые и примитивные роботы, а очень изобретательные и интеллигентные труженики, часто выказывающие техническую одаренность; в-третьих, лишь небольшой процент из них являются неграмотными; в-четвертых большевизм вовсе не разрушил семью — семейные узы и твердая семейная мораль русских была очевидной; в-пятых, советские люди не подвергались у себя на роди­не физическому наказанию и принудительной работе432 В свете этих впечатлений геббельсовская пропаганда те­ряла былую эффективность и действенность, и нацистам все труднее было убеждать немцев, что русские — это олицетворение большевистской опасности.
Во время войны Геббельс даже похороны смог превра­тить в эффективное пропагандистское средство. Извест­ные солдаты, чьи имена «запечатлелись в сердце народа», удостаивались «государственных похорон» (например, знаменитый ас полковник Вернер Мёлдерс или доведен­ный до самоубийства фельдмаршал Эрвин Роммель).

Жало­ваться можно своим товарищам, а в тылу должны знать о твердой решимости всех солдат бороться до победы. Как ни странно, эта мера привела к результату — СД передавала, что с февраля 1942 г. тон писем фронтовиков сменился к лучшему904. СД также передавала, что улуч­шение тона писем в феврале — марте 1942 г. было связано с ослаблением морозов, с прибытием пополнения, с мед­ленным, но постоянным улучшением снабжения и обуст­ройства солдат на новых местах. В мае 1942 г. Геббельс писал, что война на Востоке не имеет гордых имперских целей, «это война за продовольствие, война за накрытый к завтраку, обеду и ужину стол, война за сырье, за уголь и железную руду. В конечном счете, эта война ведется за достойное человеческое существование немецкой на­ции»905.
Вследствие односторонней пропаганды и отсутствия объективной информации возрастало значение слухов9 . Любую информацию стали воспринимать как имеющую  идеологическую подоплеку, поэтому несмотря на боль­шое напряжение на Восточном фронте, в разгар войны немцы утратили интерес к мировоззренческим вопросам, и пропаганда оказалась не в состоянии это преодолеть’ СД передавала, что немцы находили противоречия с пред­шествующими пропагандистскими ориентирами, напри­мер, с девизом о «присоединении немецких земель» (на самом деле, к Германии присоединили и ненемецкие зем­ли); в страну, вопреки «расовому учению» и пропагандист­ским обещаниям, прибыло множество иностранных ра­бочих. В марте 1942 г. СД доносила: немцы начали осоз­навать, что «новый порядок» в Европе — это проявление обычного империализма и захватнических планов.

Немецкие документалисты с гордостью говорили, что народ в Германии ходит в кино не ради художественных фильмов, а ради «Вохеншау». Кроме короткометражек, военными документалистами было смонтировано три полнометражные ленты военных хроник — «Крещение огнем», «Марш на Польшу» и «По­беда на Западе». Немецкую армию представляли состоя­щей из крепких, здоровых и жизнерадостных людей. Военные эпизоды переплетались с фрагментами лагерной или полевой жизни: зритель видел, как солдаты пишут письма домой, бреются, читают газеты. Эти сцены часто перемежались с картинами тихих немецких городов, чистых деревенек — это их защищают мужественные немецкие солдаты… Войной же руководит неутомимый и вездесущий фюрер; он близок своим солдатам и явля­ется военным гением, от внимания которого ничего не ускользает. Все три фильма сопровождались коммента­рием, что немцы якобы не хотели войны, что их вынудили ответить на агрессию и обороняться и т. п. Война во всех этих фильмах трактовалась как некое динамичное состо­яние: немецкая армия постоянно в наступлении, а про­тивник — несмотря на то, что хорошо вооружен — не способен к действию по причине деморализации или де­генеративности893.

«123»